?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Исполнилось 200 лет со дня рождения Феликса Мендельсона, одного из величайших музыкальных гениев в человеческой истории. Музыка его не утратила глубины и свежести, а со временем расширила свою аудиторию, несмотря на попытки не допустить этого. Я верю, что мир разумен и гений пробивает себе дорогу, несмотря на шельмование. А шельмований было много.

Весь день 3 февраля по радио звучала музыка Мендельсона. Под звуки этой музыки странные мысли роились в моей голове.

Гений неизбежно вызывает к жизни множественные сигналы, резонирует в самых разных проявлениях культуры. Он не оставляет равнодушными ни друзей, ни врагов. Врагов, пожалуй, даже в большей степени. Мендельсон яркий тому пример. Ведь именно его гений вынудил Рихарда Вагнера углубиться в построение своей теории еврейской и нееврейской музыки. Работа Вагнера «Еврейство в музыке» наверняка вызвана необходимостью как-то отреагировать на талант Мендельсона, придумать нечто такое, что снизило бы достоинства ненавидимого гения, ввести другую шкалу оценок, подменяющую существо творчества надуманными соображениями. Сдвиг шкалы оценок -- естественный прием шовинистов всех окрасов, расового, национального, гендерного и т.д. до бесконечности. Сначала мы определим, кто свой, кто чужой, а потом сделаем такую шкалу оценок, в которой этот самый фактор «чужести» будет вносить существенный вес. Сначала Вагнер не особенно утруждает себя глубокими теоретическими построениями, в своей «концепции» он обращается к разделяемым многими в европейском обществе того времени суждениям о евреях. Посмотрим его текст:

    Иллюстрируя все вышесказанное, мы остановимся на произведениях одного еврейского композитора, который природою был одарен таким специфическим талантом, как немногие обладали до него. Все, что мы видели при исследовании нашей антипатии ко всему еврейскому, все противоречия этого существа, вся его неспособность приобщиться к нашей жизни и искусству, вне которых евреи осуждены жить, даже несмотря на стремление к созидательной работав - все усиливается до полного трагического  конфликта в характере, жизни и творчестве рано умершего Феликса Мендельсона-Бартольди. Он доказал нам, что еврей может иметь богатейший специфический талант, может иметь утонченное и разностороннее образование, доведенное до совершенства, тончайшее чувство чести, и все таки, не смотря на все эти преимущества, он не в  состоянии произвести на нас того захватывающего душу и сердце впечатления, которого мы ожидаем от искусства, которое мы всегда испытывали, лишь только кто-нибудь из представителей нашего искусства обращался к нам, чтобы говорить с нами. 
   
Пусть специальным критикам, которые, может быть, пришли к подобному же выводу, будет предоставлено подробно разъяснить это несомненное свойство Мендельсоновских произведений: мы же полагаем для себя достаточным наше общее впечатление от его произведений. В самом деле, мы могли чувствовать себя увлеченными каким-либо произведением этого композитора только тогда, когда для нашей фантазии, обыкновенно любящей развлечения, соединения и сплетения тончайших, весьма гладких и искусственных музыкальных фигураций, как в переменчивых световых эффектах калейдоскопа. Но мы ничего не испытывали, когда музыкальные образы Мендельсона должны были служить изобретению более глубоких и сильных чувств человеческого  сердца. 

 

В некотором смысле Вагнеру было просто сочинить и употреблять свои измерители. Его «аргументация» была более-менее конвенциональной и не вызывала в массе читателей и слушателей возражений. Однако вскоре ему становится мало привычной апелляции к общепринятым негативным представлениям о евреях. Чувствуя слабость перед лицом гения, он начинает теоретизировать:

 

Музыкальный стиль Баха образовался в том периоде нашей истории музыки, когда всеобщий музыкальный язык еще только стремился к тому. чтобы сделаться более индивидуальным. Но в творчестве Баха настолько еще была жива музыкальная старина, строго формальная н педантичная. что человеческое, индивидуальное, только прорывалось у Баха, благодаря громадной силе его гения. 
   
Язык Баха относится к языку Моцарта и, наконец, к языку Бетховена так, как египетский сфинкс к эллинской человеческой статуе: как сфинкс с человеческим лицом выдается еще из животного тела, так выдается благородная человеческая голова Баха из старинного парика. Непонятно - бессмысленная путаница прихотливого музыкального вкуса нашего времени состоит в том, что мы одновременно прислушиваемся к языку Баха и Бетховена и толкуем их, как будто они отличаются друг от друга только формами творчества и индивидуальностью, не замечая их действительного культурно-исторического различия. Причина тому легко понятна: языком Бетховена может говорить лишь искренний, задушевный человек, потому что это был язык законченного музыкального человека. Бетховен, в силу непреодолимого стремления в поисках за абсолютной музыкой, область которой он измерил и наполнил до крайних границ, указал нам путь оплодотворения всех искусств музыкою, как единственное успешное расширение ее сферы. А языку Баха искусный композитор может легко подражать, хотя бы и не подражая самому Баху. Это происходить от того, что в творчества Баха формальные элементы преобладают над индивидуальным содержанием, которое в то время занимало далеко не господствующее положение; это был период, когда формировались только способы музыкального выражения независимо от их содержания. 
   
Творческие усилия же Мендельсона, направленные к тому, чтобы неясные, ничтожные идеи нашли не только интересное, но умопоражающее выражение, не мало содействовали распущенности и произволу в нашем музыкальном стиле. 
   
В то время, как последний в цепи наших истинных музыкальных героев, Бетховен, добивался с величайшим желанием и чудодейственной мощью наиболее полного выражения невыразимого содержания при помощи яркоочерченной пластической формы своих музыкальных картин, Мендельсон только растирает в своих произведениях эти полученные образы в расплывчатую, фантастическую тень; при ее неопределенном сиянии только наше капризное воображение произвольно возбуждается, но чисто человеческое внутреннее страстное стремление к художественному созерцанию едва ли будет просветлено надеждою на исполнение. Только там, где давящее чувство этой неспособности, кажется, овладевает Мендельсоном и заставляет его выражать нежное и грустное смирение, композитор субъективно показывает нам себя, мы видим его утонченную индивидуальность, которая сознается в своем бессилии в борьбе с невозможным. Это и есть; как мы уже говорили, трагическая черта в личности Мендельсона; и если мы желали бы в области искусства одарить нашим участиемъ чисто личность, то мы не посмели бы отказать в этом участии Мендельсону, не смотря на то, что этот трагизм скорее всего был как бы его принадлежностью, но не мучительным, просветляющим чувством.

 

И это уже предтеча многих грядущих усилий подобного свойства. В последующие века общепринятые в христианском обществе негативные представления о евреях размываются, антисемитизм приобретает более изощренные формы, прикрывается все более «нейтральными», «объективными» построениями. Характерный пример из недавнего прошлого дает здесь В. В. Кожинов. Вадим Валерьянович Кожинов (1930 – 2001) был одним из идеологов русского национализма в культуре http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%BE%D0%B6%D0%B8%D0%BD%D0%BE%D0%B2. У этого культуролога, литературоведа и, не побоимся этого слова, философа  животный антисемитизм прикрывается бесконечными реверансами в сторону объективности научных построений. Хорошо просматривается аналогия отношения Вагнера к Мендельсону и отношения Кожинова к Бродскому. Для того, чтобы «развенчать» великого поэта, Кожинов прибегает к, вообще-то, не новому приему. Ему необходимо дискредитировать главный формальный признак признания – Нобелевскую премию поэта. И Кожинов пишет статью «Нобелевский миф». Статья прямо направлена на дискредитацию нобелевской премии, но я уверен, что побудительной причиной для ее написания была невозможность Кожиновым признать гений Бродского. Так же, как побудительной причиной написания Вагнером цитированной выше работы о еврейской музыке была невозможность им признать гений Мендельсона. Бродский разрушал почвеннический миф Кожинова, признание гения Бродского лишало его основы всех его построений. Но в отличие от века ХIX, когда Вагнер мог без колебаний апеллировать как к общепризнанным антисемитским сантиментам толпы, Кожинов вынужден сохранять правила приличия. И он начинает городить свой огород:

Однако за последние двадцать пять лет шведская академия не заметила в литературе России ничего достойного, кроме награжденного в 1987 году Иосифа Бродского, который к тому времени уже шестнадцать лет жил в США и даже стал сочинять стихи на английском я.зыке.

В связи с кончиной Иосифа Бродского, последовавшей в январе 1996 года, в средствах массовой информации появились своего рода беспрецедентные оценки: "великий русский поэт", "последний великий русский поэт", "Пушкин нашего времени" и т.п. Притом подобные определения подчас изрекали явно малокультурные лица; так, один из телевизионных обозревателей назвал в числе лауреатов Нобелевской премии, писавших на русском языке, Владимира Набокова, а другой забыл о Михаиле Шолохове.

Прежде чем рассматривать вопрос о присуждении премии Бродскому, следует сказать, что поэтам особенно "не везло" в коридорах шведской академии. О виднейших русских поэтах (Анненский, Блок, Вячеслав Иванов, Андрей Белый, Маяковский, Гумилев, Хлебников, Клюев, Есенин, Цветаева, Ходасевич, Мандельштам, Георгий Иванов, Ахматова, Заболоцкий, Твардовский и др.) вообще не приходится говорить. Обычно ссылаются на то, что их плохо (или совсем не) знали в Европе. Однако это соображение способно снять вину (или хотя бы часть вины) со шведских экспертов, но, конечно, подрывает мнение об "авторитетности" самой Нобелевской премии, за рамками которой оказалась одна из богатейших поэтических культур XX века. Ведь единственный русский поэт — Борис Пастернак — стал лауреатом благодаря его вызвавшему громкий идеологический скандал роману.

Но отвлечемся от русской темы. До Иосифа Бродского нобелевскими лауреатами стали два десятка поэтов Европы и США, Обратимся к тем из них, которые были удостоены премии не менее тридцати лет назад — с 1901 до 1966 года (и, значит, в опреде-иенной мере уже проверены временем): Нелли Закс, Уильям Йетс, Джозуэ Кардуччи, Эрик Карлфельдт, Сальваторе Квазимодо, Фредерик Мистраль, Сен-Жон Перс, Георгос Сеферис, Арман Сюлли-Прюдом, Хуан Хименес, Карл Шпиттелер, Томас Элиот.

Вступать в полемику с вагнерами и кожиновыми или заниматься их разоблачениями занятие сколь унылое, столь же непродуктивное. Они интересны лишь постольку, поскольку некоторым двойственным образом оттеняют жизнь и творчество гениев. Гениев, чье творчество не только доставляет радость поколениям людей, как это делает уже почти два столетия музыка Мендельсона, но и обозначает ясную черту между добром и злом.

Profile

seattle
otkaznik
otkaznik

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com