?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Некоторое время назад я привлек внимание моего старинного друга Александра Грибанова из Бостона к нашумевшей статье Егорова и Сонина "Dictators and their Viziers: Endogenizing the Loyalty-Competence Trade-off". После обсуждений адекватности построенной авторами модели, АГ написал мне письмо, которое мне показалось очень любопытным и с его позволения я воспроизвожу его здесь в полном виде.


Письмо АГ от 3 января 2007 г.


Ты меня-таки спровоцировал на отклик, который см. ниже.
Я не стану пересказывать содержание работы Егорова и Сонина. Скажу только, что мне кажутся вполне законными те факторы, которые стимулировали их на проведение подобного исследования.
Провоцирующие моменты (для меня): очень существенная – глубоко поражающая - небезобидность тех схем, которые предложены у Сонина и Егорова. Глубина поражения, в данном случае, есть результат многих факторов. Быть может, легче показать это на конкретном примере из их текста. В качестве эпиграфа взята фраза из книги S. H. Finer The History of Government from the Earliest Time (Oxford University Press, 1997): Чтобы лучше понять сталинский метод управления, надо перечитать шекспировского «Ричарда Ш». В подкрепление рядом дана цитата из «Ричарда Ш». Возможен, однако, вполне осмысленный и уместный вопрос: а читал ли Сталин шекспировскую хронику? С одной стороны, мог прекрасно обойтись и без нее. В науке злодейства Сталин не нуждался в уроках Шекспира. А мог и читать. Разница, вроде бы, никакая, но – с другой стороны – можем ли мы утверждать, что ментальность Сталина – это ментальность человека, находящегося внутри той парадигмы, которую описывал Шекспир? Или Сталин интеллектуально находился за пределами Ричардовской парадигмы и использовал его технологию в «снятом виде»? Другими словами, является ли Сталин очередным (кошмарным) воплощением Ричарда Ш или между ними есть какая-то качественная разница? И, если эта разница существует, то можно ли ее игнорировать ради endogenizing the Loyalty-Competence Trade Off?
Следующие вопросы возникают в связии с содержанием терминов, выбранных для построения математической модели. «Преданность» и «компетентность» становятся центральными качествами в предлагаемой игре. Что, однако, входит в содержание этих терминов? Вдобавок, сами термины взяты один раз и навсегда в статическом состоянии. А вдруг «преданность» в системе ценностей генералиссимуса Франко и в системе ценностей Фиделя Кастро вовсе не адекватны друг другу и означают попросту разные вещи? А вдруг компетентность Молотова как министра иностранных дел в 1939 г. – одна (близкая к нулю), а в 1955 – другая?
Возьмем для начала компетентность. Среди примеров Сонина и Егорова один представляется почти очевидным. Ссылаясь на работу Петрова и Кокурина 1999 года[1], авторы сообщают, что в 1934 г. 41% офицеров верхнего эшелона НКВД могли похвастаться семиклассным образованием, а 42% - десятиклассным. Для 1937 г. аналогичные показатели выглядят еще страшнее. Пример хорош тем, что связь между уровнем образованности и уровнем компетентности представляется несомненным. Поставим, однако, вопрос: какого рода компетентность требовал Сталин от офицеров своей службы безопасности в 1934-1937 г.г.? Компетентность в чем? Если речь идет о стратегической разведке за рубежом, то – наверное – Сталин мог найти образованных людей, лучше подготовленных для решения такой задачи. Однако, если речь идет о терроризировании гражданского населения внутри страны, то я готов поверить Сталину: он выбирал самых компетентных палачей для подобного занятия.
Кстати, уровень формального образования не всегда прямо связан с уровнем компетентности. По рассказам Бориса Людвигова в камере Владимирской тюрьмы (он до того служил секретарем Берии по научным вопросам), его шеф не читал ни одной книги, но совершенно точно помнил, где и у кого он видел приглянувшуюся ему книгу (шкаф, полка, место на полке). Это не помешало Берии стать едва ли не чемпионом в деле уничтожения и терроризирования огромных человеческих масс. И даже в более тонком деле, в реализации советского ядерного проекта, Берия сумел не обнаружить вопиющей некомпетентности.
Давно отмечены глубинные и поверхностные аналогии между советским и нацистским режимами. Одна из таких аналогии как раз соотносится с критерием компетентности, разработанным у Егорова и Сонина. В годы исключительного напряжения всей страны, между 1939 и 1945, руководство Германии отрывало значительные ресурсы для того, чтобы продолжать вполне «компетентное», но совершенно бессмысленное с точки зрения военных усилий уничтожение евреев. «Компетентность» на одном уровне вступает в отчетливое противоречие с «компетентностью» на другом.
Что касается содержания в понятии «преданности» (loyalty – в английском оригинале текста), то некоторые вопросы тревожат читателя и здесь. Среди примеров Сонина и Егорова один связан с историей кубинского генерала Арнальдо Очоа. В январе 1984 г. ему дали высший вленный орден кубинского режима – «Герой Республики Куба» (аналог «Герою Советского Союза») за «исключительные заслуги в восстании против режима Батисты, за заслуги в деле обороны страны, за выполнение заданий в других странах». В 1989 г. по приговору Особого Военного Трибунала генерал Очоа был расстрелян – за «предательства против родины, против народа, против правительства и против самой идеи революции...» Эта история излагается кратко, но без сомнений, т.е. by default авторы работы принимают официальную версию кубинского правительства. И пример генерала Очоа интересует их лишь в плане одного момента: адекватности/неадекватности преступления - наказанию. Между тем, доверять (тем более безоговорочно) решениям кубинского военного трибунала следует не более, чем решениям советского военного трибунала, судившего Тухачевского, Якира, Уборевича и др. Тем более, что из пяти судей, двое – маршалы Егоров и Блюхер – были казнены за предательство чуть-чуть позднее. Кто здесь кого предавал? Очоа – Фиделя Кастро и кубинскую революцию? Или Фидель Кастро – своего генерала? Тухачевский, Блюхер, Егоров и др. – Сталина или Сталин – своих военных? Ответить однозначно на эти вопросы трудно в первую очередь из-за недостатка надежных данных. Попросту говоря, мы еще далеко не все в этой истории знаем.
Но есть трудности и более сложного порядка. Чтобы оценить их, возьмем случай, где известно гораздо больше: покушение на Гитлера в 1944 г. История этого заговора известна достаточно полно, чтобы обратиться к сложностям более глубокого порядка. Как офицер, приносивший личную присягу на верность фюреру (этой процедуры не избежал никто в армии и на государственной службе) полковник генерального штаба, граф Клаус Шенк фон Штауфенберг несомненно совершил предательство, заложив взрывное устройство, которое сработало, но не достигло поставленной цели. И военный трибунал имел все основания казнить его за предательство. Ирония заключалась в том, что трибунал был срочно сформирован генералом Фроммом, непосредственным начальником фон Штауфенберга. Через несколько дней Фромм был казенен за ту же самую измену, поскольку он и сам был в числе заговорщиков против Гитлера. Изменник в формальных терминах, фон Штауфенберг (и остальные заговорщики 1944 г.) заслужил куда более положительную оценку в германской позднейшей историографии, а уж за пределами Германии у него сложилась совершенно героическая репутация. Я привожу этот пример только для того, чтобы показать, насколько неоднозначно само понятие предательства в истории ХХ столетия.[2]
Однако, это понятие стоит едва ли не в центре при анализе тоталитарных структур. Дело в том, что предательство, в той или иной форме, стало главным критерием отрицательного отбора кадров (которые «решают все»). Любая карьера – за незначительными исключениями – не могла состояться вне этого критерия. Массовые митинги с истерическими требованиями только смертной казни еще не осужденным вчерашним кумирам – это нижний полюс испытания на предательство. Публичный отказ от родителей, или от мужей, или от жен и т.д. – это, вероятно, верхний полюс того же испытания.
Но в промежутке между этими полюсами бесконечные предательства по отношению к своим друзьям, боевым товарищам, коллегам по работе, социальным группам, этносам, культурам и т.д. Хочу подчеркнуть, что речь шла не о личных эволюциях, которые нередко уводили людей далеко от их культурных и групповых ячеек. Режим требовал непременно драматических, публичных или документированных предательств, после которых никакого возвратного пути к примирению уже быть не могло. Причем подлинным испытанием для людей, стремившихся удержаться в верхнем эшелоне власти, становилось именно не конкретное предательство, а самая готовность непрерывно предавать близких людей, социальные ячейки, семью, выстраданные идеи...
Поскольку подобная практика продолжалась (и продолжается) в некоторых ареалах на протяжении многих десятилетий, последствия ее – в плане деформации человеческих характеров – покамест не поддаются исчислению. Непосредственное ощущение от подобных обществ (тем, кто не прошел этой школы) можно лишь косвенно представить себе по строчкам Мандельштама «Отравлен хлеб и воздух выпит...» Это общество, где каждый глоток воздуха украден у кого-то из близких.
Продолжать эту тему сейчас не стоит. Следует только констатировать, что самое содержание таких критериев как «компетентность», «преданность» и «предательство» несколько затрудняет их прямолинейное использование в таких схемах, которые предлагают Егоров и Сонин.
Легко заметить, что мои примеры - вполне осознанно - сосредоточены в сфере и в опыте тоталитарного режима. Материал же, выбранный Егоровым и Сониным, охватывает – также осознанно – не только факты из опыта тоталитарных режимов, но и факты из опыта режимов, которые авторы классифицируют как «султанские» (sultanistic). Таким образом, в одном котле оказываются примеры из истории коммунистических Кубы и Кореи вперемешку с фактами из истории Филиппин и Португалии. Сталин садится на одну скамью с генералиссимусом Франко, Ленин – с Кемалем Ататюрком (с. 19), доминиканский диктатор Трухильо соседствует с камбоджийцем Пол Потом, а португалец Салазар – с Гитлером (с.5). По этой же логике Чан Кай-ши следует интерпретировать/судить так же, как Мао.
Справедливости ради надо отметить, что здесь Егоров и Сонин следуют за очень массивной традицией политической мысли в западной Европе и США. Собственно библиография их работы на девяносто с дишним процентов относится именно к этой традиции. Сейчас не место и не время разбирать подробно эту традицию политической мысли. В ней принято смешивать по крайней мере три класса обществ, которые нельзя отнести к «демократиям» ни при какой погоде. Первым – и наиболее распространенным пока остается именно «султанский» режим. В каком-то отношении этот тип обществ оказывается наиболее органичным для большинства нынешних государственных образований (из примеров Егорова и Сонина к ним следует отнести Филиппины при Маркосе, Португалию при Салазаре, Гаити при Трухильо и др.). Второй тип охватывает тоталитарные государства (СССР, нацистская Германия, Камбоджа при Пол Поте, Северная Корея, Куба и др.). Третий тип охватывает государства, возникшие в результате гражданской войны как ответ на тоталитарную опасность (Испания при Франко, Чили при Пиночете, еще ранее Финляндия при Маннергейме). Классификация эта (как и многие иные) порождение теоретически настроенного зрения: на практике многие черты этих образований смешиваются. Однако тоталитарные режимы выделяются на таком историческом фоне очень резко за счет нескольких сущностных, а не случайных признаков.
Первым из них я бы назвал какую-то чудовищную свирепую агрессивность. Причем эта агрессивность направлена внутрь не в меньшей степени, нежели вовне. Мы непременно наблюдаем в режимах подобного рода неотъемлемую потребность кому-то все время грозить, размахивать оружием и применять его с невиданными результатами. Режим Батисты на Кубе в пятидесятых годах был, несомненно, диктаторским, но Батисте даже в голову не приходило отправлять кубинские войска в Анголу или Эфиопию. Здесь-то мы и можем ощутить качественное различие между диктаторским («султанским») режимом и режимом тоталитарным. Кастро отправлял войска и в Анголу, и в Эфиопию, и в Мозамбик, а партизанские и диверсионные группы в Боливию, Колумбию, а инструкторов – в Никарагуа, Панаму, Гренаду, Венесуэлу, Чили, Сальвадор и еще Бог знает куда. Батиста, конечно, не жаловал тогдашних политических противников, но ему и в голову не приходило десятилетиями терроризировать свое собственное население, «ликвидируя» целые социальные группы. Косвенным показателем этих различий можно считать эмиграцию из Кубы в США. Какая-то миграция существовала и при Батисте, но чтобы год за годом десятки тысяч человек, рискуя жизнью, бросались чуть не вплавь на дистанцию в 90 миль по океану, такого при Батисте не было.
Другой сущностный дифференцирующий признак связан с ориентацией режима во времени. Это можно редуцировать до очень простого наблюдения. Тоталитарные режимы «смотрят в будущее», «султанские» режимы обращены к прошлому. Они консервативны по самой природе своей. Их ценности заимствованы (зачастую лицемерно) из прошлого. Тоталитарные режимы не только обещают «светлое будущее», но для прыжка в царство света им необходимо создать (воспитать, породить, синтезировать и т.д.) «нового человека». При такой постановке вопроса – все ценности спрятаны в будущем, все критерии, стандарты и нормативы прошлого объявляются устарелыми (или просто вредными), а люди, глупо настаивающие на том, что дважды два все равно четыре, становятся «вредителями». Нормальный ход вещей во времени уже никого не устраивает: «Мы клячу истории загоним! Левой! Левой! Левой!»[3] Благословенный опыт прошлого, добытый и усвоенный бесконечными поколениями наших предков, объявляется ненужным, устаревшим, старомодным и т.п. В самом высоком плане уничтожению подлежит именно традиция; наступает эпоха плагиата, т.е. интеллектуального воровства по незнанию.
Эта обращенность к будущему, своего рода психологическая фиксация на утопии, мотивирует еще один момент, затронутый у Сонина и Егорова – момент наследования власти. В тоталитарных системах фигура диктатора становится равной системе, режим отождествляется (зачастую буквально) с образом вождя. И раз уже режим мыслит себя бесконечно живым и адекватным только будущему, то и диктатор внутри таких систем рассматривает себя как атрибут вечности. Поэтому вопрос о преемниках – в положительном смысле – не возникает вообще. Презрение Сталина к его собственным соратникам был безгранично. Сама мысль, что кто-то может претендовать на его место, была ему смешна. Каждого из окружающих Сталин рассматривал как потенциального узурпатора своей власти, и задача сводилась к тому, как наиболее эффективно этого претендента погубить. То же самое можно сказать о Мао, о Гитлере, о Чаушеску, Саддаме Хуссейне и т.д. Консервативный Франко, ориентированный на традицию и мечтавший восстановить испанскую государственность, мог выбрать себе преемника и даже на протяжении многих лет готовить Хуана Карлоса к будущей «работе королем» Испании. «Прогрессивный» Кастро никогда не позволял никому даже заикнуться на тему преемственности, и вся политическая верхушка на «острове свободы» деликатно молчит, делая вид, что Фидель будет жить вечно. В этом плане уравнивать, или уподоблять, момент перехода власти в режимах разного рода – не вполне корректно.
Третьим сущностным дифференцирующим признаком следует считать отношение к реальности. Консервативные по духу «султанские» режимы относятся к реальности более или менее миролюбиво. Особенно важно то, что ориентированные на традицию они воспринимают реальность как целостную картину, внутри которой можно работать с деталями, но упаси Бог замахиваться на целое. Тоталитарные режимы, напротив, ориентированы именно на изменение целого. Действительность становится механическим набором компонентов, которые можно эксплуатировать, но отношение к реальности - исключительно инструментальное. Она не имеет абсолютной ценности сама по себе. Из нее можно выхватывать отдельные компоненты и делать с ними все, что угодно. Неутомимая способность ко лжи, отмеченная всяким, кто жил внутри системы, связана и мотивирована именно таким инструментальным отношением к действительности. Ее можно не принимать во внимание по политическим или иным причинам, и, если такое отношение вербализовано, то продукт вербализации и есть официальная ложь режима: от политических лозунгов до статистических данных, от газетных заявлений до государственных соглашений – все поддается чудовищным искажениям и беззастенчивым манипуляциям. Нельзя сказать, чтобы Чан Кай-Ши был безукоризненным честнягой (в политике такого не бывает), но все-таки ему никогда не приходила в голову мысль распорядиться китайской экономикой так, как распорядился ею Мао в период «большого скачка» в 1950-х гг. или Пол Пот в Камбодже в конце 1970-х годов.
Я думаю, здесь мне следует остановиться.




________________________________________
[1] В приложенной авторами библиографии я эту работу не нашел.
[2] Солженицын – совершенно справедливо – ставит аналогичный вопрос в связи с советскими военнопленными («изменниками Родины») и в связи с историей власовского движения.
[3] Редко замечают, что вполне сознательным эхом этим, торжествующим, словам Маяковского – звучат грустные признания профессора Преображенского в Собачьем сердце Булгакова: «Вот, доктор, что получается, когда исследователь, вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос....» (курсив мой – А.Г.)

Tags:

Comments

( 9 comments — Leave a comment )
erpert
Jan. 4th, 2007 05:06 pm (UTC)
Забавно. Однако смею утверждать, что каждая следующая диктатура (ровно как и каждая следующая демократия) будет похожа на все предыдущие, но все же абсолютно уникальна. Но математика вообще замечательна тем, что задав в качестве переменной самое неопределенное понятие, мы как бы превращаем его в истину в последней инстанции.
skotik
Jan. 4th, 2007 05:31 pm (UTC)
Большое спасибо. Отдельное восхищение вызывает безукоризненная вежливость автора по отношению к Егорову-Сонину.
bbb
Jan. 4th, 2007 09:52 pm (UTC)
Поддерживаю предыдущих выступающих. Умный у вас товарищ, ничего не скажешь.

Правда, мне кажется, что включение Финляндии "при Маннергейме" в список диктатур того или иного типа - неправомерно. В отличие от большинства европейских стран межвоенного периода, Финляндия сохранила свое демократическое устройство, а Маннергейм диктатором не был.
_joshua_bolton
Jan. 14th, 2007 09:46 pm (UTC)
Просто великолепный комментарий!
(Deleted comment)
_joshua_bolton
Jan. 15th, 2007 02:23 pm (UTC)
Спасибо! Я не знал этих фактов ...
lbertarian
Jan. 14th, 2007 10:23 pm (UTC)
Не совсем уловил принципиальную разницу между 1 и 3 типами режимов, разве что по их происхождению - что вряд ли стоит считать за критерий. С другой стороны, может быть, что я, как заучил определение Джин Киркпатрик (да будет ей земля пухом) о разнице между авторитарными и тоталитарными режимами, так и не могу с него сдвинуться.
yozhig
Jan. 15th, 2007 11:51 am (UTC)
Интересный анализ, но не предмета статьи Сонина-Егорова, а скорее других особенностей существования обсуждаемых режимов на том же наборе исторических фактов. Если бы АГ захотелось и удалось создать матмодель, как у Сонина-Егорова, то она бы все равно подтвердила бы их выводы - проблема выбора соратников и стратегии в игре с ними стоит перед любым политиком, а Сонин и Егоров всего лишь рассмотрели особенности этой проблемы в применении к недемократическим ситуациям. Предлагаемая АГ более подробная классификация при учете в модели даст просто более точную картину в отношении уже других вопросов, не менее интересных.
ksonin
Jan. 17th, 2007 11:11 pm (UTC)
Большое спасибо за интересный комментарий! Написал ответ: http://ksonin.livejournal.com/74020.html.
( 9 comments — Leave a comment )

Profile

seattle
otkaznik
otkaznik

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com