?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Из ФБ

  Виктория Файбышенко

Решение "Мемориала" поминать всех жертв, а не только невинных, мне кажется очень верным.

Помимо прочего, понятие "невинной жертвы", которое используют в нынешнем споре люди, ведомые благородным негодованием и конечно не заинтересованные в оправдании государственного террора, является своего рода мистификацией.

Понятие "невинной жертвы", на мой взгляд, встроено в мощные механизмы политической теологии. "Невинная жертва" противостоит собственно жертве и вытесняет её.

Позволю себе показать черновой фрагмент моей неоконченной работы на эту тему, написанный задолго до последнего спора о статусе жертвы. Буду рада обсудить.

*
Читая многочисленные стихийные обсуждения советского государственного насилия, я наткнулась на особую и двусмысленную роль концепта "невинной жертвы" в этих дискуссиях.

Модельное обвинение, предъявляемое репрессированному, выглядит так: жертва сама участвовала в производстве насилия, поэтому насилие по отношению к ней, произведённое тем же аппаратом, частью которого она была, "не считается". Эта аргументация обычно включает в себя double bind: пока речь идёт о соучастии будущей жертвы в насилии, "отрицатель" говорит из позиции, вроде бы подразумевающей осуждение этой деятельности, но как только жертва делается собственно жертвой - он начинает одобрять то же самое внезаконное (основанное на вырванном пытками признании в вымышленном преступлении) насилие по отношению к ней. В целом, эта аргументативная стратегия, эксплуатирующая "справедливое негодование", производит оправдание государственного насилия. Террор оказывается механизмом высшей справедливости: государство непрерывно воздаёт за человеческие грехи, при этом оставаясь внеположным этим грехам.

Понятие "невинной жертвы" работает как некий порог, разрешающий эмпатию по отношению к жертве и одновременно учреждающий сам правовой статус жертвы. Однако хитрость механизма отделения "невинной жертвы" заключается в том, что он рассеивает реальность террора, его способ производства виновности. Исходным пунктом дереализации насилия является утверждение: только насилие над "невинной жертвой" является собственно насилием. Но в идеальном своём выражении невинная жертва - это жертва, потусторонняя миру. Все остальные жертвы, так или иначе втянутые в историческую последовательность причин и следствий, недостаточно невинны - то есть не являются жертвами. Если никакая жертва кроме "невинной" не считается жертвой, невинных (взрослых) жертв в истории нет. Реальная невиновность жертв в предъявленных им обвинениях оказывается безразлична, или размывается через своего рода историософию вины. Репрессированный, бывший благополучным членом советского общества, виновен в соучастии и расплачивается за успешность. Репрессированный, это общество отвергавший - тем более, виновен - уже в нелояльности.

"Жертва должна быть невинна", поэтому среди жертв постоянно осуществляется прореживание, разделяющее настоящих жертв и ненастоящих - то есть достаточно и недостаточно "невинных". Всякая жертва, рассмотренная как групповой носитель исторической ответственности, оказывается не вполне жертвой именно потому что она недостаточно "невинна" для того, чтобы нести это высокое звание (само именование жертвой начинает пониматься как наделение почетным званием типа "ветеран войны", которое ещё надо заслужить). Крестьяне виноваты в том, что грабили усадьбы, интеллигенты в том, что приближали приход революции слева, дворяне - в том, что приближали приход революции справа, и пр. в зависимости от политических взглядов дискутанта.

Государственный террор становится естественным следствием и одновременно естественным ограничителем участия в истории. Само вхождение в историю задает перспективу "расплаты". В бесконечной регрессии к "невинной жертве" советское государство вдруг выступает возмездным образованием по отношению к собственной точке отсчета, то есть революции. Но той инстанцией, которая предписывает вину, по-прежнему остается государство, которое создано революцией. Можно заметить, что именно здесь произошёл главный поворот постсоветского оправдания насилия: государство перестало пониматься как орудие (советского) проекта, но превратилось в трансценденцию, придающую ему единственно подлинный смысл.

В конце концов, искомая невинность присваивается государству как таковому. Именно производитель возмездного насилия, каким оказывается государство, будет единственным невинным. Человек убит, потому что не был невинен. Его убийство не упрек, но возобновляемый источник невинности государства, которое как бы перерабатывает всеобщую вину в легитимный порядок.

*

Originally posted at otkaznik1.dreamwidth.org

Profile

seattle
otkaznik
otkaznik

Latest Month

May 2019
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com